Автостопом в Судан и обратно
Ночью, когда все охранники переругались, и каждый из них убедился, что несет службу рядом с идиотами, бдительность их опять утратилась. Кто-то из них ушел спать в коридор, и мы остались в актовом зале одни. Костя Шулов, одев вместо желтого комбеза брезентовый тулуп Миши Кошелева, отправился в полуночной тьме в туалет, находящийся во внутреннем дворе. Никто не последовал за ним.
Как уже было нам известно, туалет, расположенный во внутреннем дворе здания, скрытым образом сообщался с внешним миром. И вот Костя осуществил тайный маневр. Он выбрался в город и позвонил в Петербург. И уже этой ночью все люди в Питере и Москве знали, что мы до сих пор находимся в заточении, что надо срочно обращаться в посольство, к журналистам и в ООН.
Пока Костя звонил, в его спальнике тихо дремал муляж, изготовленный из одежды. Ночью в темный актовый зал (электричество в городе опять отключили) заходили подозрительные проснувшиеся охранники и светили фонариком. Еще немного поспорив о том, сколько нас - шесть, семь или восемь, - они отправились спать. И снился им счастливый день, когда... когда... ну, наверное, когда в Батуми не будут выключать электричество на ночь.
9 февраля, вторник.
Сегодня утром исполнилось ровно трое суток с момента нашего задержания. Судьба наша была нам непонятна. Концелидзе старался пореже показываться нам на глаза, и за отсутствием начальника мы препирались с охраной.
Многое было странным в нашем заключении. Мы были как бы заключенными, а как бы и нет. Наши вещи и карманы не досматривали. Ничего у нас не конфисковывали. Никого не били, хотя, конечно, силовые методы применяли иногда. Ордера на арест не существовало, и мы сидели не в камере, а в актовом зале. Никакого обвинения нам не предъявляли.
Срок нашего освобождения был неведом. Нам все время врали, говорили: сегодня вечером, завтра утром, послали запрос, идет ответ, и т.п. Сколько времени мы должны были провести здесь? Неделю? Месяц? Всю жизнь?
Поскольку нам, на положении "пожизненных заключенных", отступать было некуда, мы начали открывать окна, кричать на всю улицу и бросать на улицу записки с просьбой позвонить в Москву и сообщить о нашей судьбе. По тротуару бродил какой-то странный человек, вероятно сотрудник УгРо, и время от времени подбирал записки. Но иногда, как нам казалось, они попадали в руки и честным гражданам; кое-кто из них все-таки позвонил моим родителям в Москву, спасибо! Охранники пытались оттаскивать нас от окон, но нас было семеро, а количество сотрудников УгРо, занятых нашей круглосуточной охраной, было все-таки ограничено. К вечеру нас навестил какой-то местный полуначальник, попросил прекратить хулиганить и пообещал, что к 18.00 наш вопрос решится.
- Вы все всегда врете! - отвечал бойкий Шулов и пригрозил еще раз пожаловаться в ООН.
- Я вас никогда не обманывал, - ответил толстый полуначальник.
- Да, конкретно вас мы пока не уличали в обмане, - отвечал Шулов, - но это нас ни в чем не убеждает!
Около восьми вечера нам явился опять этот же полуначальник и сказал, что наш вопрос решился, и нас повезут сейчас на встречу с министром и с российским представителем. Микроавтобус уже выехал, собирайтесь. Мы стали собираться, еще до конца не веря в то, что нас действительно отпустят.
Подъехали два микроавтобуса (не те ли, что должны были нас довезти до турецкой границы три дня назад?). В 20.40 мы погрузились в них и долго ехали по вечернему Батуми. Я подумал, что, наверное, сейчас нас вывезут за город, раздадут паспорта и скажут: валите, чтобы вас тут не было...
Микроавтобусы подъехали к некоему дому. Мы выгрузились около крыльца. На дверях было написано: "5-е отделение милиции: вытрезвительное".
- Сейчас приедет российский представитель. Подождите! - с этими словами нас ввели в двери. Тут же сотрудники УгРо, одетые в гражданское, исчезли. Мы оказались в "фойе" обычной милиции; за столом сидел майор лет пятидесяти. Были и прочие милиционеры рангом поменьше.
Никаких российских представителей никто, разумеется, не ожидал. Милиционеры равнодушно глядели на нас. Майор просто сообщил, что ему поручили свыше нас охранять; причины и сроки нашего задержания ему были неизвестны. Открыли решетчатую дверь, ведущую в узкий коридор; по этому коридору мы с рюкзаками и были переведены в одну из камер.
Камера была свободна - специально для нас. Величиной 3х4 метра, сырая, выкрашенная в зеленый масляный цвет, она включала одну кровать в виде квадрата 2х2 метра, решетку под потолком и голую лампочку.
- Располагайтесь. Это камера отдых, - пояснил майор.
Мы возбужденно высказали кучу естественных вопросов. Майор во второй раз монотонно повторил, что ему поручено держать нас, а кто приказал - он не имеет права говорить. Наша сущность и преступления, совершенные нами, были ему неизвестны.
- Скажите нам свое фамилия-имя-отчество! - предложили мы.
- Не знаю. После скажу, - ответил майор и удалился, скрипнув железной дверью.
Охранники вытрезвителя отнеслись к нам спокойно-безразлично. Дверь нашей камеры выходила в общий коридор и обычно не была заперта. В соседней камере сидели местные люди, все задержанные, как они говорили, "ни за что". Камеры то закрывали, то забывали закрыть, и мы могли выходить в коридор, оканчивающийся удивительно грязным и мокрым туалетом. Один из толчков этого туалета был полон в точности до краев, да и другие не сияли чистотой. Холодная вода из крана текла по полу и хлюпала под ногами, а по причине голодовки нам было дополнительно холодно. С другой стороны коридор оканчивался решетчатой дверью, за которой сидел охранник и следил, чтобы заключенные не заходили друг к другу в камеры.
Наши вещи остались при нас, и мы, удивляясь неожиданному повороту событий, улеглись спать всемером на большой, холодной лежанке.
10 февраля, среда.
Сегодня - четверо суток нашего задержания и двое суток голодовки.
Воздействовать на общество так, как в здании УгРо, тут уже нельзя. В окно не покричишь - оно крошечное, заделано решеткой и выходит в зарешеченный дворик для прогулок. По рации не поговоришь, по телефону не позвонишь. Колотить в дверь - совсем глупо, здесь, наверное, все колотят в двери, пока вытрезвляются. Остается ждать.
Миша Кошелев - первый, упавший духом. Целый день, ослабев, лежит в спальнике и пытается спать. Всего два дня голодовки, да в такой хорошей компании - и вот что-то ему невесело.
Марутенков - противоположность ему. Бодрый, все время делает свои дыхательные и рукомахательные упражнения, которые я называю "лысая гимнастика". Он говорит, что не надо было хулиганить в здании УгРо, а нужно было спокойно себя вести с самого начала. Тогда и они были бы расслабленнее и помягче. Мы могли бы ходить в город, на базар, звонить и т.п. - считает он.
Костя Шулов, как всегда, активно призывает все громы небесные, телевизионщиков, журналистов, дипломатов, ООНовцев и питерских коллег-автостопщиков на головы врагам. Он считает, что надо было сразу, в первые сутки задержания, звонить в Россию и требовать устроить переполох. Тогда мы, возможно, были бы уже на свободе, - считает он.
Андрей Петров спокойно воспринимает происходящее. Казанцев мечтает прекратить голодовку, сказавшись язвенником или еще каким инвалидом. Народ развлекается журналом для компьютерщиков - в нем большая статья Казанцева о путешествии в Америку. Статья снабжена большим набором фотографий нашего друга на фоне всех американских достопримечательностей.
Миша Венедиктов спит. Что-то он, кажется, готов утратить самоходные свойства. Наверное, ему снится еда.
Интересно, где же пропавший Гриша Кубатьян? Ведь еще в момент нашего задержания один из сотрудников спросил: а где восьмой? Ведь никто из нас не сообщал им до того, что нас восемь. Может быть, они его тоже арестовали и держат в другом месте? Но все, от Концелидзе до теперешнего майора, делают вид "ничего не знаю".
Днем нас водили на десятиминутную прогулку в тюремный дворик, огороженный решетками (наружу не пролезть), заплеванный, закиданный окурками. Эх!
День идет к вечеру. Давали чай без сахара, а от тюремной еды мы отказались. Коллега, сидящий в соседней камере, заходил к нам по секрету - пообщаться. Его обещали выпустить через несколько дней. Передаем ему записки на волю.
11 февраля, четверг.
Спали. Ходили на прогулку в тюремный дворик. Вновь читали пашин экземпляр журнала "Гео" с обширной статьей про Египет, а также книгу "Практика вольных путешествий". Опять спали. Вспоминали, кто, когда и как начал путешествовать автостопом. В камере сыро и холодно. Все без изменений.
12 февраля, пятница.
Сегодня утром миновало шесть суток с момента нашего заточения.
Начались седьмые сутки. В начале седьмых суток дверь нашей камеры со скрипом отворилась. Вошел майор (тот самый, который не знал своего фамилия-имя-отчества):
- Ну что, ребята. Сегодня приехали два ваших представителя из России. Наверное, вас скоро отпустят.
- А что за представители? - удивились мы.
- Спонсоры, или как там они, которые вас направили, - объяснил майор. - Один, вон, на него похож, с бородой. А другой без бороды. Так что, если хотите, можете начинать кушать.
Мы решили не бросать голодовку, пока нас не отпустят; но сообщение майора нас весьма взволновало.
- Это Фил! - кричал возбужденный Шулов. - А второй кто?
Мы размышляли об этом интересном событии.
В этот день нам разрешили гулять сколько влезет (в тюремном дворе, разумеется). Некоторые из нас с радостью воспользовались этой возможностью. Паша, делая свою гимнастику, энергично размахивал руками. Мы смеялись: это он воображает, что избивает Концелидзе: вот так тебе! и вот так! Только оба Миши (Кошелев и Венедиктов) не радовались долгой прогулке, а лежали в камере, экономя исчезающие силы организма.
Охранники вытрезвителя радовались за нас и говорили, что теперь нас точно отпустят.
Гуляли мы очень долго. Потом, вернувшись в камеру, уже почти видели свободу через тюремные стены. И свершилось: примерно в пять часов вечера дверь камеры отворилась, и улыбающийся охранник известил нас:
- Ребята, амнистия!
Мы собрали рюкзаки. У ворот вытрезвителя стоял микроавтобус. Вероятно, именно он должен был нас отвезти на турецкую границу шесть с половиной дней назад. Или три дня назад - на встречу с "министром" и "российским представителем". Куда он повезет нас в сей раз?
Микроавтобус провез нас по вечернему городу... Вот она - выездная табличка Батуми. Да, это дорога на юг, в сторону турецкой границы! Но где же, интересно, наши паспорта?
Километрах в тринадцати южнее Батуми микроавтобус остановился около большого придорожного ресторана. Какая неожиданная встреча! Вот они, наши "спонсоры" - Фил Леонтьев и Энди Герасимов, вот и живой-здоровый-сытый Гриша Кубатьян, вот и какие-то важные люди в пиджаках - только Тенгиза Концелидзе нигде не было видно. Ресторанщики живо накрывали стол. В торжественной обстановке мы получили свои долгожданные паспорта и сели ужинать.
Постепенно нам начала приоткрываться тайна явлений.
* * *
Наш питерский друг Гриша Кубатьян прибыл в Батуми еще раньше нас. Путешествие его было благополучным. Никого из прочих стопщиков по трассе он не встретил, зато получил от одного из водителей вписку в этом самом городе Батуми. Приехав сюда ночью, Гриша сразу отправился на ночлег, пользуясь нарисованной тем водителем схемой.
